Шапокляк и три медведя

[vak]

Оказывается, сказка "Златовласка и три медведя", она же "Маша и три медведя", изначально была написана не про маленькую девочку, а про злую старушку. Некто Роберт Саути.

Авторский текст на Гутенберге: gutenberg.org/files/25545/25545-h/25545-h.htm#Page_64

Вот гуглоперевод с моей редакцией.

Жили-были три медведя, и жили они в своём домике в лесу. Один из них был Маленький-Маленький-Крошечный Медведь, другой – Средний Медведь, а третий – Большой-Огромный Медведь. У каждого был горшочек для каши: маленький горшочек для Маленького-Маленького-Крошечного Медведя, средний горшочек для Среднего Медведя и большой горшочек для Большого-Огромного Медведя. И у каждого был стул, чтобы сидеть: маленький стул для Маленького-Маленького-Крошечного Медведя, средний стул для Среднего Медведя и большой стул для Большого-Огромного Медведя. И у каждого была кровать, чтобы спать: маленькая кровать для Маленького-Маленького-Крошечного Медведя, средняя кровать для Среднего Медведя и большая кровать для Большого-Огромного Медведя.

Однажды, сварив кашу на завтрак и разлив её по горшочкам, они вышли в лес, пока каша остывала, чтобы не обжечься, начав есть её слишком рано. И пока они шли, к дому подошла маленькая старушка. Она вряд ли была доброй, честной старушкой; потому что сначала она заглянула в окно, а затем в замочную скважину; и, не увидев никого в доме, она подняла щеколду. Дверь была не заперта, потому что Медведи были добрыми Медведями, которые никому не причиняли зла и никогда не подозревали, что кто-то может причинить им вред. Итак, маленькая старушка открыла дверь и вошла, и была очень довольна, увидев кашу на столе. Если бы она была доброй старушкой, она бы подождала, пока Медведи вернутся домой, и тогда, возможно, они бы пригласили её на завтрак, потому что они были добрыми Медведями – немного грубоватыми, как и положено Медведям, но при всём при этом очень добродушными и гостеприимными. Но она была наглая, злая старуха и принялась угощаться.

Сначала она попробовала кашу Большого, Огромного Медведя, и она оказалась для неё слишком горячей; и она сказала о ней плохое слово. Затем она попробовала кашу Среднего Медведя, и она оказалась для неё слишком холодной; и она сказала о ней плохое слово. А потом она подошла к каше Маленького, Маленького Медведя и попробовала её; и она оказалась не слишком горячей и не слишком холодной, а в самый раз; и она ей так понравилась, что она съела её всю. Но злая старуха сказала плохое слово о маленьком горшочке каши, потому что он был слишком мал для неё.

Тогда маленькая старуха села на стул Большого, Огромного Медведя, и он оказался для неё слишком твёрдым. А потом она села на стул Среднего Медведя, и он оказался для неё слишком мягким. И вот она села на стул Маленького-Маленького-Маленького Медведя, который был не слишком жёстким и не слишком мягким, а как раз в самый раз. Итак, она села на него и сидела там, пока дно стула не вывалилось, и она не грохнулась на землю. И злая старуха сказала и об этом злое слово.

Тогда старушка поднялась наверх, в спальню, где спали три Медведя. И сначала она легла на кровать Большого-Огромного Медведя; но та была слишком высокой для неё в изголовье. Затем она легла на кровать Среднего Медведя, и та была слишком высокой для неё в ногах. А потом она легла на кровать Маленького-Маленького-Маленького Медведя, которая была не слишком высокой ни в изголовье, ни в ногах, а как раз в самый раз. Поэтому она поудобнее укрылась и лежала так, пока не заснула.

К этому времени три Медведя решили, что их каша уже достаточно остыла, и вернулись домой завтракать. Старушка оставила ложку Большого-Огромного Медведя в его каше.

«КТО-ТО ЕЛ МОЮ КАШУ!» — сказал Большой-Огромный Медведь своим громким, грубым, хриплым голосом. И когда Средний Медведь взглянул на него, то увидел, что ложка тоже стоит в нём. Ложки были деревянные; будь они серебряные, злая старушка положила бы их себе в карман.

«КТО-ТО ЕЛ МОЮ КАШУ!» — сказал Средний Медведь своим средним голосом.

Тут Маленький-Маленький-Маленький Медведь посмотрел на свою ложку, и в горшочке с кашей была ложка, но каша вся закончилась.

«КТО-ТО ЕЛ МОЮ КАШУ И ВСЮ ЕЁ СЪЕЛ!» — сказал Маленький-Маленький-Маленький Медведь своим тоненьким-тоненьким голоском.

Три Медведя, увидев, что кто-то вошёл в их дом и съел завтрак Маленького-Маленького Медведя, стали оглядываться. Старушка не поправила жёсткую подушку, когда вставала с кресла Большого-Огромного Медведя.

«КТО-ТО СИДЕЛ НА МОЁМ СТУЛЕ!» — сказал Большой-Огромный Медведь своим громким, грубым, хриплым голосом.

И старушка присела на мягкую подушку Среднего Медведя.

«КТО-ТО СИДЕЛ НА МОЁМ СТУЛЕ!» сказал Средний Медведь своим средним голосом.

А вы знаете, что сделала маленькая старушка с третьим стулом.

«КТО-ТО СИДЕЛ В МОЁМ СТУЛЕ И ПРОЛОМИЛ НЕГО!» — сказал Маленький-маленький-маленький Медведь своим тонким-тоненьким голоском.

Тогда три Медведя посчитали необходимым продолжить поиски и поднялись наверх, в свою спальню. Маленькая старушка вытащила подушку Большого-огромного Медведя с её места.

«КТО-ТО ЛЕЖАЛ В МОЕЙ КРОВАТИ!» — сказал Большой-огромный Медведь своим громким, грубым, хриплым голосом.

И маленькая старушка вытащила подушку Среднего Медведя с её места.

«КТО-ТО ЛЕЖАЛ В МОЕЙ КРОВАТИ!» — сказал Средний Медведь своим средним голосом.

И когда Маленький-Маленький-Маленький Медведь пришёл посмотреть на свою кровать, валик лежал на своём месте, а подушка – на своём месте на валике; а на подушке лежала уродливая, грязная голова маленькой старушки, которая была не на своём месте, потому что ей там не место.

«КТО-ТО ЛЕЖАЛ В МОЕЙ КРОВАТКЕ, – И ВОТ ОНА!» – сказал Маленький-Маленький-Маленький Медведь своим тоненьким-тоненьким голоском.

Маленькая старушка слышала во сне громкий, грубый, хриплый голос Большого-Огромного Медведя; но она спала так крепко, что для неё это было не больше, чем рев ветра или раскаты грома. И она слышала голос Среднего Медведя, но это было так, как будто она слышала чей-то голос во сне. Но когда она услышала тихий-тоненький голосок Маленького-Маленького Медведя, он был таким резким и пронзительным, что сразу же разбудил её. Она вскочила; и, увидев трёх медведей с одной стороны кровати, выскочила с другой и подбежала к окну. Окно было открыто, потому что медведи, как добрые, аккуратные медведи, всегда открывали окно в своей спальне, когда вставали по утрам. Старушка выскочила наружу; и сломала ли она шею при падении, или убежала в лес и заблудилась там, или нашла дорогу из леса, и её схватил констебль и отправил в исправительный дом как бродяжку, которой она и была, я не знаю. Но три медведя больше её не видели.

Comments

[utochka]

Какая мерзкая старушенция! Патриотка наверно. )))

[tiresome_cat]

Грустная сказка: все в ней как в жизни и нет никакого поучительного резюме. Почему, спрашивается, справедливость не восторжествовала и старушка не бьіла сожрана?

[spamsink]

Эта сказка учит тому, что справедливость торжествует не всегда. И даже тогда, когда кажется, что всё с виду кончилось хорошо, никогда нельзя быть в этом стопроцентно уверенным.

[spamsink]

Пишут, https://mi3ch.livejournal.com/6183881.html что её насадили на шпиль собора Св. Павла в Лондоне.

[vak]

Митрич имел в виду стихотворный вариант этой сказки от Элеаноры Мур.

https://vulnerableteddy.com/wp-content/uploads/2020/06/The-Story-of-the-Three-Bears.pdf

[spamsink]

Этот вариант постарше Саутивского будет:

Mure's manuscript, dated 1831, is considered the first recorded version,
and the story is not found in print until Robert Southey's prose version in
The Doctor, volume IV (1837).

[vak]

В русской википедии утверждается, что Саути сказку народу рассказывал, но не публиковал:

Ещё в 1813 году (до опубликования в 1837 году) Саути рассказывал свою версию сказки друзьям и знакомым. В 1831 году Элеанора Мюр (англ. Eleanor Mure) переложила услышанную сказку в стихотворную форму и подарила её в рукописном альбоме своему племяннику Горацию Броку на день рождения. Варианты Саути и Мюр отличаются в деталях. Медведи Саути едят овсяную кашу, а у Мюр — пьют молоко. Старуха Саути не имеет повода для проникновения в дом, а у Мюр старуха была задета, когда ей отказали в визите вежливости. Вариант Элеанор Мюр получился и остался самым кровожадным в истории сюжета. Во всех прочих версиях лиса, старушка или девочка спасаются бегством через окно и об их дальнейшей судьбе ничего не говорится. У Мюр же старушка выпрыгивает в окно многоэтажного дома в Риме и накалывается на шпиль собора Святого Павла.

[spamsink]

В русской википедии херня написана. У Мюр медведи забрасывают старушку на шпиль, это тривиально проверяется по PDF-у, на который ты сослался.
Тут https://web.archive.org/web/20180613065956/http://www.surlalunefairytales.com/goldilocks/history.html тоже ссылаются на книгу Opie, из которой в русской википедии якобы взято про 1813 год, но ничего подобного не упомянуто. Мораль: не верим русской википедии.

[vak]

Расследую историю дальше.

There is no definitive evidence that Robert Southey, who published “The Story of the Three Bears” in 1837, was aware of Eleanor Mure’s verse version of the tale, written in 1831 for her nephew’s fourth birthday. Mure’s version was a handmade book, privately created and circulated within her family, and it was not publicly published. Its existence was not widely known until it was rediscovered in 1951 in Toronto’s Osborne Collection of Early Children’s Books.

Southey’s prose version, published in his anthology The Doctor, is considered the first widely circulated written version of the story, likely drawn from oral folklore. The similarities between Mure’s and Southey’s versions—such as the three bears, their size differences, and an intrusive old woman—suggest they may have drawn from a common oral tradition. However, no direct reference in Southey’s writings or correspondence indicates he knew of Mure’s specific manuscript.

In contrast, Southey was aware of a rhyming version by George Nicol, published in 1837, shortly after his own. Southey received Nicol’s version on July 3, 1837, and explicitly approved of it, noting it could bring the story more attention among children. This shows Southey engaged with contemporary adaptations, but no such record exists for Mure’s work.

Given the private nature of Mure’s manuscript and the lack of any mention in Southey’s documented correspondence or writings, it’s unlikely he was aware of her version. The rediscovery of Mure’s work long after Southey’s death in 1843 further supports this.